859d7931     

Павлов Олег - Школьники



Олег Павлов
Школьники
1
Меня ввели в класс во время урока; мама, я чувствовал, еще несколько
минут стояла за дверью. У доски замер прилизанный мальчик с мелком в руке.
Все дети обернулись на меня. Учительница сказала, чтобы я назвался. На
последней парте, у которой мы стояли, кривлялся, строил мне рожи какой-то
живчик, а после взял да выпалил на весь класс, ничего не боясь: "Очкарик!"
Дети засмеялись. Учительница Роза Федоровна - некрасивая то ли
девушка, то ли женщина - огрела его указкой по спине, так что озорной
мальчик смолк и съежился. А после нервно потащила меня за первую попавшуюся
парту. Весь урок наказанный упрямый мальчишка не давал мне покоя, обзывая то
"очкариком", то "жирдяем", и такое было со мной тоже в первый раз: ни свою
толстоту, ни то, что ношу очки, до этого дня еще не ощущал как что-то
обидное, уродливое. Прозвенел звонок. На перемене, в зале, запруженном
детьми, мы сцепились, душили и валяли друг друга по полу, пока нас не
растащили взрослые. Потом еще кто-то меня обозвал: за мной бегали да
кричали уже трое или четверо, а тот живчик был у них заводилой. Я не понимал
больше половины слов, что они выкрикивали, словечек матерных, но отчаянно
бросался в стайку мальчиков, отчего им делалось еще веселей. Они разбегались
быстро, рассыпались, как бусины. А я тяжко топал, увальнем пытался их
догнать, а не догоняя - чуть не ревел. Бывало, после, что меня обступали
кругом и я терялся, не зная, на кого броситься, крутился волчком, спасаясь
от пинков да тычков.
Это произошло само по себе, помимо воли: что ни день, только слыша
какую-то насмешку, я бросался драться, чувствуя такое бешенство, от
которого кружило голову. И помню только эти драки, драчки, которым не было
конца и где битыми оказывались все.
В то время учились писать буквы, и вся нервная дрожь моя того времени
вселилась в эти буквицы. Писать я учился неряшливо, криво, так что трудно
было разобрать самому, зато понравилось считать да читать - возбуждение
нервное от драчек и всех сильных перемен, что произошли в жизни, ощутимо
легкими делало мысли, будто освобождало саму способность мыслить, как если
бы не цифры складывал в уме, а соображал, куда да как ударить. Очки в школу
с собой не брал. А через месяц я сдружился с тем мальчиком, с которым
ожесточенно дрался. Это произошло, наверное, потому, что нелюбовь уже
успевала сделать таких, как мы, друг другу отчего-то необходимыми.
Мальчика звали Костей. Фамилия у него была смешная для детей, как
обзывание, Кривоносов. Когда мы подружились, я перестал дразнить его, что у
него кривой нос, хоть нос - вздернутый, сплющенный, как утиный клюв,- и
вправду смешил сам по себе. Но мальчик относился к своему носу всерьез,
заставляя и всех в классе уважать его необычную форму. Мы с Костей дрались
за свое нечаянное уродство уже с чужими ребятами, из чужих нам классов.
После уроков шагали или к нему, или ко мне домой. Так открылось, что и он
жил только с мамой. Наши мамы работали, не бывали днями дома, но Костина
всегда оставляла сыну записочку - на каждый день, с памяткой того, что
должен сделать по дому. Сам я работы по дому отродясь не ведал, а если мама
просила сходить купить даже хлеб, то снизойти до ее просьбы мог, только
позарившись на сдачу. Но с Костей ходил и в магазин и убирался в квартире,
пока стало нам это неинтересно, как надоевшая игра.
У него дома мне нравилось больше, там было много необычных вещей,
таких, как пианино или проигрыватель с пластинками. Также у него был



Назад