order cialis 20mg online | order cialis 20mg online 859d7931

Павленко Петр Андреевич - Григорий Сулухия



Петр Андреевич ПАВЛЕНКО
ГРИГОРИЙ СУЛУХИЯ
Рассказ
Он ранен был на рассвете. Степь казалась ровной, как стол, - некуда
упасть, чтобы не заметили издали. Беспокоило, что добьют миной или
раздавят танками. Он хотел найти ложбинку, но не успел. Когда же,
превозмогая тяжелое оцепенение, очнулся он - вид степи удивительно
изменился.
"Значит, я полз в беспамятстве", - подумал он и обрадовался. Встал,
скрипя от боли зубами, взглянул на окровавленную шинель, почувствовал, что
самое грузное в его отяжелевшем теле - грудь, и сделал несколько шагов,
сам не зная куда. Ноги его сразу же зацепились за бугорок. Он зашатался,
не имея сил переступить через крохотный ком земли, и, предупреждая
неизбежное падение, медленно, осторожно прилег. Отдышавшись, пополз.
Степь точно скомкало. Когда Сулухия поутру бежал в атаку, он даже не
глядел под ноги, такая она была ровная. А сейчас, когда он лежал плашмя,
она была скомкана, в ложбинах и бугорках - как блестящая зеленая волна на
свежем ветру, - и Сулухия тревожился, что санитары, разыскивая раненых,
могут не заметить его. Сделав ползком несколько метров, он заметил
невдалеке немца, а рядом с ним стальную каску, стоявшую подобно чаше. Рука
убитого лежала в ней, словно ища влаги. У Сулухия захватило дыхание.
"Я никуда не уполз, - подумал он в ужасе, - я все время лежал на
одном месте, потому что я же на рассвете и убил его. Свалил штыком и
видел, как, падая, немец снял с себя каску и, поставив рядом, опустил в
нее руку".
Сулухия прильнул лицом к земле. Мелкая, острая блестящая зелень
напоминала шерстку молодого зверька, тонко пахла чебрецом. Заныла грудь.
Теперь, когда не осталось надежд на спасение, грудь заныла, точно до сих
пор только намеренно сдерживалась.
Как закончился бой и где теперь его рота, Сулухия не знал; глаза его
были слабы, чтобы далеко видеть, а слух терялся в грохоте выстрелов,
которые, клубясь, катились по всему горизонту. Он снова попробовал ползти,
осторожно выгибаясь всем телом, точно держал на плечах одну свою
окровавленную грудь. Боль была всюду, болела и ныла как бы сама его кровь,
само дыхание. Он боялся сделать резкое движение, чтобы еще больше не
разбередить страдания. Он отдался боли, и боль взяла его. Но, измучив
сознание до галлюцинаций, до бреда, истрепав нервы до того, что все
дрожало в нем, обессилив мускулы до изнеможения, боль не могла сделать
ничего большего, и Сулухия, привыкнув к ней, понял, что есть в его
существе уголок, стоящий выше боли, и что этой здоровой и сильной частью
он может думать и соображать. И тогда он заторопился. Подумать следовало о
многом, времени же для этого последнего дела могло не хватить.
Первой пришла мысль, что он, Григорий Сулухия, умирает зря, ничего не
сделав такого, ради чего стоило бы погибнуть. Ну, шел в атаку, ну, стрелял
в немцев, ну, даже убил одного, - ай, кацо, большое дело, подумаешь!
"Я должен был умереть вот когда: три года назад, в наводнение, -
подумал он, раздражаясь на себя. - Клянусь богом, двух ребят мог тогда
спасти. Или вот, когда пожар был в Поти, на грузовом пароходе, и надо было
спасать ценный груз, тогда тоже хороший случай был. Я мог много сделать,
но испугался. Если бы тогда погиб, слава пошла бы. А я испугался, и вот
смерть пришла и берет меня даром".
Мысль, что он дважды мог погибнуть со славой и убоялся и этим
отстранил от себя добрую славу, а сейчас помирает в полной безвестности,
разозлила и опечалила его. Он был мингрелец, то есть человек огненной
вспыльчивости.



Назад